---
тёплый, ноябрьский снег облеплял растянутый цилиндр бетона:
янтарный отблески, предвечерье и замедленный ход колес всегда создают неповторимый окрас о-жидания, предчувствия, воспоминаний.
он никогда не любил бесконечный поток фотонов:
жара и любовь к осени — несовместимы в понимании мира.

и все же жизнь всегда делает что-то большее, нежели собственное себя-ощущение:
мы уповаем на бога — но не даровано ли нам существование само по себе?
мы веруем в чудо — но со-временность не выделяет чуда в нас.
метрополис стал для нас бытностью, тошнота — со-стоянием духа и тела, а вопросы — лишь по-вторением.
мы не ищем — ибо нас нет…

снег и черный драп сцеплялись, склеивались и начинали минутную эпоху сожительства.
филигранная точность симметрий снежинок и кропотливый труд рук швеи делали свое дело, исполняя, быть может, истинный эффект мимолётного.

…остров: они летели по её желанию к жёлтому, бирюзовому и насыщенной зелени и к его обладанию ее телом, душой и запахом (ведь в женщине важны только две детали — запах и взгляд — все иное может быть отрисовано, создано и придумано) в каждый стук
сердца.
их мечты были столь же не схожими, как и их жизнь: он — наблюдатель и деятель; она — слишком неиспорченная даже для прошлых лет.

он никогда не доверял металлу:
старый пилот и его вечный спутник из алюминия за несколько сотен невнятных обрезков бумаги согласились перевезти их на остров — подальше
от топота ног, приглушенных разговоров, неона, … хотя нет — только ее. 
он всегда жил в том минимуме, который был дарован: ведь не мы и не жизнь выбирает нас. мы даже не ищем — только идем и находим.
всего 15 минут полета с бесконечным пейзажем океана и всего лишь 1 хлопок: так же внезапно бьют в голову тупой и тяжелой дубиной, пытаясь нажиться на простоте, старости или хорошем настроении.
он успел только вытолкнуть её и выпрыгнуть сам: старик и его сверстник не захотели прощаться столь быстро.

тьма.

он выплыл на берег: все как и было заказано. песок — пляж. пальмы. бриз. волны.
но её не было.
он сел. голод всегда наполняет нас страхом, отчаяньем, болью.
- мы слишком привыкли к голливудским фильмам, поэтому все чаще ищем чудо, но не силы в себе.
ничего: ни фруктов, ни съестных трав, ни воды.
оглядеться.
остров был действительно небольшим — двадцать, может быть тридцать соток измельченного кварца.

он помнил последние слова старика: «24 часа». оставалось чуть меньше: потом будет помощь.
но ни сигнальных ракет, ни парашюта, который можно расстелить, у него не было. ничего.
он остановился — напротив был еще один остров. и она! или нет?- луна – не самый лучший помощник четких линий. но забыть, не вспомнить, не узнать ее он не мог – он жил ее запахом.

«парашют. стропорез. ракета». мысль, чёткая и быстрая, скользнула по нейронам.
нужно плыть.

он омыл лицо, немного утолив жажду, и прилег: слишком быстрые решения всегда убивают, но он чересчур отдал жизни ради ее глаз, чтобы торопиться сейчас.
«500 метров. 24 часа». и акулы — эти твари всегда внушали уважение, но только не сейчас.
их было слишком много.
нерест? любовные игры? может ночлег?
он вспомнил свою парту. надоедливого соседа. о чем-то взахлеб говорящую учительницу в рыжем парике и спину в сером платье.
«…акулы обладают прекрасным обонянием и довольно слабым зрением». так оно и было.
ни скорость, ни свет для этих хищников не подвластны.
кровь, электричество (а значит — нервы), запах — это их стихия.
оставалось лишь ждать рассвет. он уснул.

… не верьте тем, кто кричит что десятки центнеров плоти и мышц, почти стальная пасть и молниеносность не вызывают в них страх.
это не лжецы — трусы. их слишком много в нынешних городах: ведь слово, а не труд головы и рук стали основанием нашего хода.

и все же не плыть он не мог — слишком долгим был этот шаг к её нежности.
в ошмётках он нашел ключ: замыкая дверь, она игриво положила чуть ржавый штырь ему в карман.
солнце было почти в зените.
время безумно давило на виски.
«знает ли нью-йорский прохожий или бегущий в москве, что такое жажда? нет. он ведает лишь эрзац.
жажда — это бесконечность, в которую ты не хочешь, отказываешься и взываешь не верить».

он тёр ключ уже онемевшими руками о камень: получилось не так остро, но все же…
теперь – другой стороной.
а знают ли пальцы офисных клерков как согнуть сталь пополам, когда ни мозг, ни фаланги не двигаются — немы?
и все же он согнул его по дуге.
солнце было в зените.
силы ушли еще час назад.
- теперь только плыть.

свежесть воды и ослепляющие лучи помогли пробраться сквозь этот, сжимающийся, живой коридор смерти.
- почти до конца.
слишком долго он ждал восход.
акула кругами заходила к его спине.
он ждал.
резким толчком почувствовал новую боль. и развернувшись в безумии всадил заостренный с обоих концов ключ ей в пасть.
повторяя снова и снова. с яростью раненного тигра. – так убивают врагов в рукопашной: без эмоций, мыслей, без сил. только перешагнув через грань.
это был акулёнок.
все ближе была акула крупнее. он ждал. плыл.
оставалось пять, может быть шесть или семь метров.
зловонная пасть, ненавидя, желая и негодуя, сжала его руку с ключом.
даже эта машина не выдержала острый удар — шип..!

последние метры он плыл, оставляя кровавый ручей за собой.
и все больше, и больше ненавидящих, но слепых глаз подплывали к нему, онемевшему, ослабленному и уснувшему у нее на руках…

… почти умерший. некогда живший. он возвращался домой.
липкий снег таял в сухом воздухе лестничной клетки подъезда.
оставалось лишь услышать шаги…